Наращивание скоростей и эффективности приводит к обезличенности и дегуманизации мира / Фото: RamilSagum / Flickr.com

Созерцая ад

Архитектурный критик Александр Раппапорт о том, почему современный человек чувствует себя отчужденным в городах и как это преодолеть

Читать введение

Спикер: Александр Раппапорт

Интервьюер: Марат Невлютов

Большие города превратились в избыточные, гротескные образования, в которых человек оказался лишним, отчужденным. Однако сейчас сама необходимость городов не так очевидна, как это было еще, скажем, сто лет назад. Возможно, их сменят поселения с кардинально иным целеполаганием. Как антитезу быстрой, бессмысленной городской цивилизации можно представить себе медленную, созерцательную жизнь. Чтобы понять происходящие процессы, мы поговорили с Александром Раппапортом, теоретиком архитектуры, в сферу интересов которого входят проблемы взаимоотношения человека и среды, судьба города, дегуманизация городского пространства.

Александр Раппапорт — крупный теоретик архитектуры, архитектурный критик, искусствовед, член Международного комитета архитектурных критиков (International Committee of Architectural critics, CICA). Автор более 200 публикаций по архитектуре, методологии архитектурно-градостроительного и дизайнерского проектирования, теории архитектуры и дизайна, изобразительному искусству, анимации и фотографии в разных странах. Сейчас живет на отдаленном хуторе в Мазирбе (Латвия), при этом активно участвует в архитектурной жизни мирового сообщества.
Закрыть

В своих текстах вы указываете на «мертвенность» современной архитектуры. Не могли бы вы пояснить, что имеется в виду и с чем именно «омертвение» связано?

Я думаю, что связано, прежде всего, с дифференциацией, с разделением труда. Дело в том, что разделение труда оказалось сильнейшим и эффективнейшим средством получения различных количественных результатов и достижения высоких скоростей. Техника пошла по пути специализации и добилась, особенно в XIX веке, гигантских успехов. Но, как бывает всегда, всякое успешное применение орудия оставляет в тени вызываемые его применением дефекты. Оно всегда что-то создает и что-то разрушает. Разрушительный эффект современной технологии сейчас только начинает в полной мере осознаваться, потому что долгое время он был заслонен своим позитивным, продуктивным эффектом.

02

Церковь Св. Николая. Куртя-де-Арджеш. Румыния. Религия позволяет человеку восполнять некоторую жизненную утрату, но остается инструментом лишь частичной компенсации / Фото: byflickr. comfusion-of-horizons

Эта потеря — есть утрата «жизненности». И люди постоянно эту утрату компенсируют, заслоняют количественными успехами. Количественные же успехи выражаются в нашей современной ситуации в продуктивности. Продуктивность и скорость — вот что является целевыми, чуть ли не культовыми объектами современной цивилизации. А полнота, целостность, жизнеспособность и осмысленность существования при этом теряется. Попытки ее восстановить косвенным путем: просмотр телевизора, занятия спортом или, скажем, алкоголь — все-таки помогают лишь частично и, в конце концов, оказываются столь же разрушительными.

Мы стали получать большие скорости, большее количество, большее качество, но потеряли при этом человека, общество и формы культуры

Если все сводится к выполнению некоторых специализированных функций и люди теряют полноту жизни, есть ли шанс эту полноту вернуть?

Как вернуть? Это та проблема, которая сейчас стоит перед человечеством. Тут могут быть самые разные соображения. Я пытаюсь нащупать путь через возрождение культовых практик… Но на сегодняшний день я не знаю такой доктрины, идеологии, которая бы позволяла эту полноту обеспечить. В свое время марксизм исходил из того, что с исчезновением частной собственности полнота сама восстановится, исчезнет отчуждение человека, каким-то райским, мифологическим образом все превратится в новую целостность. Но этого не произошло, разделение труда ускорилось, механизация жизни еще усилилась. Потом выступили на сцену экзистенциализм и феноменология, которые отказались от понятийно-аналитического мышления, от платонизма. Они уже видели корень зла в платонизме и в математике. Они стали обращаться к экзистенциальным формам самосознания. Что-то им удалось сделать и показать какие-то образцы жизненной полноты. Но все равно можно сказать, что экзистенциализм и феноменология сильными орудиями цивилизационного процесса до сих пор не сделались. Это все-таки элитарные способы компенсации. Поэтому вопрос остается открытым. Религия постоянно выступает в качестве такого начала, в частности, сейчас, в России — православие. Но православие вырождается в ритуальную практику, обрядовый анахронизм, который позволяет человеку сводить концы с концами и замыкать какой-то круг своей судьбы. Но тоже не заметно никаких сильных движений. Люди продолжают ходить на работу, ездить в туристические поездки, плюс к тому они еще заходят в храм… Я думаю, в третьем тысячелетии эта проблема начнет вызывать к себе гораздо больший интерес. Мы находимся сейчас в начальном периоде этого возрождения жизни. В философии жизни такое было. И Ницше, и Бергсон, и Шпенглер как-то метафорически пытались изобразить с помощью биологических метафор полноту жизни в противопоставление технической метафорике, работе машины, то есть декартовской математизированной философии существования…

file

Отдаленный хутор. Латвия. Люди, утомленные скоростью большого города, стремятся покинуть его пределы / Фото: Peter Fenďa / Flickr.com

Однако в современных городах живет память, которая вроде бы помогает сохранять историческую, субстанциальную целостность…

Город охотно разрушает свои конструкции, заменяет их новыми. С этим сейчас борется такая сентиментально-романтическая группа, как Архнадзор… Но, в целом, современная архитектура символически выражена в проекте Ле Корбюзье — парижском плане Вуазен, в котором 95 процентов зданий просто уничтожено, за исключением почему-то некоторых, которые, даже неизвестно для чего, Ле Корбюзье оставил. Собор Парижской Богоматери он почему-то сохранил. Городская цивилизация стала машиной забвения, уничтожения памяти.

Городская жизнь — странное, гротескное и бессмысленное существование

Функционализируется все, что раньше было культовым, например, источники, сама вода… Все функционирует, и в этом есть какой-то гротескный идиотизм, и нужен новый Рабле, чтобы описать эту действительность — smart city или smart house. Интересный в этом смысле пример — дом Филиппа Джонсона, этот знаменитый стеклянный кубик, стоящий в парке. Дом сам исчезает, функция стен остаётся чисто теплопроводной, окно почему-то вырастает на всю величину… В общем, вещь исчезает… происходит какое-то извращение вещи, функциональное извращение. Очень интересно, что в основе функционализма лежит философия Эрнста Кассирера — современница символизма. В функционализме и символизме есть общее, а есть и какие-то прямо противоположные вещи. Символ, с одной стороны, указывает на функцию и отношения вещей, а с другой, — лишает их своей субстанциальности и заменяет их отношением. Отношение не является субстанцией, и поэтому приводит к дегуманизации жизни. В городе мы превращаемся в функциональные единицы: потребитель, производитель, пассажир, получатель, отправитель.

Двадцать лет назад создавалось множество проектов будущего утопий. Какую роль в них занимали архитектура и сам человек?

Утопии до сих пор были качественной формой идеализации… Но утопии, что, к сожалению, не было достаточно замечено, имеют два дефекта. Во-первых, в утопии нет истории, утопиям больше некуда развиваться, они обычно являют собой достижение предельного совершенства, предельно мыслимого. Во-вторых, в утопии нет снов, жители утопии не видят сны, потому что сны, как правило, реагируют на дефекты жизни и на имагинативные способы их преодоления. Это полностью стерилизованное общество. В стерилизованном и техническом обществе архитектура как таковая не нужна, и человек тут отчужден.

Кажется, что в современном городе, как и в утопии, нет места архитектуре. Что же тогда созерцать в современном городе?

Созерцать в современных городах уже нечего. Ну, кроме ада.

Расскажите, пожалуйста, о вашем собственном опыте жизни вдали от города.

Меня недавно моя соседка по хутору спросила: почему вы не любите большие города, вы что, людей не любите? Я говорю: нет, я людей люблю, я толп не люблю. Есть, вероятно, возрасты, когда толпа тянет к себе, когда человеку приятно быть в толпе. Но на меня толпа, в лучшем случае, не производит никакого впечатления. Когда я, как кусочек не знаю чего, ползу по эскалатору в час пик на «Белорусской». Потом попадаю в какой-то поезд. Вокруг меня вот эта толпа. Я даже в ней не вижу уже людей, какие-то маски, тени людей, пассажиры. Это непохоже ни на средневековый город, ни на ренессансный. Такой толпы еще нигде не было. Сейчас толпы людей — с одной стороны, с другой стороны — толпы машин, которые несутся как безумные звери по магистралям. Почему люди все так это терпят? Почему никто с этим не борется? Даже наоборот, почему все больше и больше людей хотят жить в городах?

04

Парк «Золотые ворота», Сан-Франциско. Отчуждение вынуждает человека создавать места, сообщества, где жизнь течет медленнее, внутри города / Фото: Rosy / Flickr.com

Тем не менее сейчас появляются иные тенденции. Группы людей стремятся создать какие-то небольшие поселения внутри больших городов, особые места, где они могут отдохнуть от суеты. Как вы думаете, возможна ли альтернативная, медленная жизнь внутри города?

Есть много идей, которые сейчас не развиваются, потому что балом правит автомобиль, дорожное строительство и спекуляция жилищем

Да, одно другому не мешает. Но встает вопрос: к чему приведет эта инкапсуляция города каким-то руральными и природными анклавами? Есть много технических, проектных идей, которые сейчас не развиваются, просто потому что балом правит автомобиль, дорожное строительство и спекуляция жилищем. Эти три силы настолько мощны, ну, не говоря о денежных потоках, которые сейчас почему-то все текут в города, хотя это уже совсем непонятно почему, они могли бы течь куда угодно… Понять причины болезненного, количественного роста городов сложно.

Перспектива безрадостная: непрерывный рост городов, специализация, мертвенность, отчуждение. Что делать архитектору?

Я думаю, первым шагом могло быть восстановление интеллигентности архитектора, которая сейчас практически утрачена. Архитекторы уже, как правило, неинтеллигентные люди, то есть они не могут отвечать за что-либо, выходящее за пределы их узкой компетенции. Они не чувствуют смысла философии, хотя порой частично разбираются в экономике, в технологии, в истории. Необходимо восстановить интеллектуальную ответственность архитектуры и архитекторов. Они должны обсуждать и вырабатывать новые способы человеческого понимания среды, жизни и природы. Одним из перспективных направлений мне кажется культ земной планетарной жизни. И тут многое зависит именно от архитекторов, даже не от экологов, потому что экологи функционализируют, строят свое целое из идеалов воспроизведения ценозов, то есть из функциональной биологической парадигмы. А архитекторы включают в это целое человека не только как живое существо, но как существо чувствующее, мыслящее, духовное, смертное… Архитектура способна, как мне кажется, быть не только вне специализации по своей природе, но и вне своих ценностных ориентиров, вне идеологии. Архитектура может стать почвой, если не примирения, то взаимопонимания для людей, принадлежащих к самым разным идеологиям. Специфика архитектуры в этом отношении еще не понята, потому что до сих пор архитектура рассматривалась как украшение пространства, имеющее функционально-определенный смысл, — храма, завода, жилого дома. А вот собственные функции архитектуры как синтетического начала внутри жизни еще никем не осмыслены и не оценены, поэтому профессия архитектора и деградировала. Архитектор как специалист по целостности совершенно выпал из этой парцеллированной, специализированной системы. Я думаю, что архитектура может быть не только особой профессией, но и идеологией целостности, которая сильнее чем искусство, наука и даже сама философия…

Поделиться