Eternal Sunshine of the Spotless Mind, film by Michel Gondry

Всё недостоверно

Кандидат философских наук Елена Петровская размышляет о будущем, пытаясь предсказать изменение роли памяти в городском пространстве

Читать введение

Спикер: Елена Петровская

Интервьюер: Мария Сакирко

Память — это то, что присутствует в городе в виде знаков и свидетельств прошлых событий, сохраняющихся в пространстве города и его архитектуре. Память отражается в городских памятниках, в постройках, хранящих привычки и воспоминания его жителей и проходящих через него людей. Память — это прошлое, которое мы возьмем с собой в будущее. Память субъективна, ранима и подвержена влиянию. Это делает вопрос ее сохранения и трансформации в городе не то что важным — необходимым для изучения образа будущего. Философ, культуролог Елена Петровская большое внимание в своих работах уделяет памяти, ее формам и ее соотнесенности с человеком и местом. В разговоре о ценности памяти Елена вспоминает идеи Беньямина, Вирно и Джеймисона и, отталкиваясь от опыта прошлого и настоящего, строит догадки о будущем, пытаясь предсказать изменение роли памяти в городском пространстве.

Елена Петровская — кандидат философских наук, с 2011 года заведующая сектором эстетики Института философии РАН, доцент Российского государственного гуманитарного университета (РГГУ). Лауреат премии Андрея Белого 2011 года в номинации «Исследования» за книгу «Теория образа» (М.: Издательство Российского государственного гуманитарного университета, 2010). Главный редактор журнала «Синий диван».
Закрыть

В статье «Город и память» от разговора о памяти, скажем так, официальной, которая сохраняется в памятниках архитектуры, вы переходите к памяти индивидуальной и коллективной. Почему важно совершить этот переход?

Во-первых, я думаю, что в разных городах индивидуальная память и память коллективная проявляются по-разному… У меня в голове, например, удивительная новость, которая прошла, может быть, не на первых полосах газет и не в первые минуты новостных программ. Речь идет о том, что в Александровском саду несколько дней тому назад поставили памятник Александру I. Большой памятник царю, причем достаточно далекому. Сама по себе эта новость, может быть, не очень интересна, интересно здесь другое. Рядом с этим местом стоял другой памятник. Там была стела, посвященная революционерам и утопистам, времен победы Октябрьской революции. Конечно, она была памятью о героях-революционерах прошлого, но во многом была обращена в будущее, поскольку ее поставил тот строй, который себя воспринимал, естественно, сугубо проективно. Эту стелу незаметно убрали под предлогом восстановления (вернули ее уже в виде Романовского обелиска) и рядом поставили стандартного царя. Стандартного, потому что не было конкурса, должным образом организованного, и этот памятник, по словам специалистов, можно воспринимать как некоторую заготовку, уже заранее существовавшую.

Вопрос: какого рода память символизирует даже не этот монумент сам по себе, а жест замены одного на другое? Я думаю, что такого рода жесты, которые делаются постоянно, по-своему проблематизируют наше отношение к истории, наше осознание себя — я имею в виду россиян или москвичей — в историческом времени. Этот жест обращения в прошлое, причем на том месте, где был памятник будущему, мне кажется во многих отношениях знаменательным. Можно сказать и по-другому: как раз это стирает какую бы то ни было память. Это замена некоторого знака времени, утопического времени, знаком такого времени, к которому мы сегодня вообще не имеем никакого доступа. Для нас это действительно пустой идол, воплощение некоторой государственной идеологии — нечто, к исторической памяти, в строгом смысле, никакого отношения не имеющее. То есть, тут встает более общий вопрос о том, что сохраняют памятники и что они стирают в городском пространстве.

Памятник Александру I в Александровском саду, открытый в 2014 году. Москва

Памятник Александру I в Александровском саду, открытый в 2014 году. Москва

И также вопрос, какую память жителей города они таким образом конструируют…

Еще один интересный момент — это отсутствующие памятники, точнее говоря, снятые памятники и пустые постаменты. Есть такие памятники — пустота как памятник, непамятник как памятник. Прочерк, проще говоря. Это тоже род увековечивания — только чего? Или даже в большей степени воплощение некоторых ожиданий, чем попытка отослать к прошлому. Я думаю, на самом деле здесь пересекаются разнонаправленные векторы, которые необязательно устремлены только в прошлое и необязательно имеют отношение к конкретному образу настоящего. Это пересечение векторов, идущих как в прошлое, так и в определенном смысле в будущее, проекция сегодняшних ожиданий в завтрашний день.

Москва была признана одним из самых неудобных для жизни городов: 162-е место из 164-х возможных

Вернемся к индивидуальной и коллективной памяти. Знаете, недавно Москва была признана одним из самых неудобных для жизни городов: 162-е место из 164-х возможных. Это интересно. Почему? Потому что это косвенно выводит нас на ваш вопрос. Полагаю, что у нас очень трудно обустроить какое-то персональное, частное пространство, где вы можете вписать вашу частную жизнь, ваш феноменальный опыт в большее целое, каким является город. Город очень много перестраивался. Я даже не могу себе представить все эти генеральные планы реконструкции, которые были в советское время, когда полностью менялся облик города: уничтоженный район Зарядья, гостиницы, которых больше нет, — такие стремительные жесты перестраивания, конечно, поражают. Мне кажется, что этот город — своеобразный государственный проект. На месте старых конструкций, которые имеют определенную ценность, архитектурную, инженерную и так далее, появляются образчики новодела, у которых нет никакой памяти, да и не может быть. Такой чистый постмодернизм. Это стирание коллективной памяти происходит на наших глазах. Когда проекты носят тотальный характер, вы совершенно не в состоянии даже за время одной жизни обустроить для себя городское пространство: его все время у вас отнимают, оно вообще в каком-то смысле нечеловеческое. Вот я и воспринимаю Москву, скажу вам откровенно, как такой по-своему нечеловеческий город — город, не предназначенный для жизни. Для экспериментов — да, для извлечения денег — да. Для бросков, марш-маневров разного рода — экономических, социальных — безусловно, но для индивидуальной жизни — нет, и именно по этой причине. Поэтому оценить сочетание индивидуального и коллективного здесь весьма проблематично.

В той же статье вы пишете о том, что для каждого жителя город воспринимается через места встреч с собой, места встреч с другими, то есть через индивидуальные переживания. Насколько это вообще актуально в сегодняшнем городе, в той же Москве?

Помню, что тогда я вдохновлялась, в частности, воспоминаниями Беньямина. У него есть мотив берлинского детства. Не забывайте, он — коллекционер, поэтому для него имеет значение еще и это измерение. Возникает следующий вопрос: можно ли практику коллекционирования перенести на городское пространство, на путешествия?

Беньямин не застал времена такой развитой туристической индустрии, когда участки в городах выделяют для одних лишь пешеходов, когда переживания города фактически сильно коммерциализируются. Теперь вам как жителю города очень трудно отделить ваше приватное переживание от того отчужденного коммерческого образа города, который несут с собой туристы, который складывается именно благодаря тому, что через город проходит огромное количество людей. Город возник как место оседлости, а сегодня город — это движущиеся через него потоки, особенно в таком мегаполисе, как Москва. Движение меняет лицо города, то есть это уже не столько здания, к которым вы можете выражать свое отношение, какие-то закоулки, улочки, маленькие кафе, но вы становитесь частью толпы, которая движется… Вы — вектор жизни города. Вот это, как мне кажется, характерно для большинства современных городов. В городах труднее находить место своего, и, может быть, это место вообще будет постепенно сходить на нет. Всё делается так, чтобы в следующий раз вы оказывались в новом месте, даже если вы этого не хотите, то есть сама жизнь города сегодня устроены таким образом, что они вас выталкивают и заставляют двигаться. Сегодня город — это какое-то странное сочетание оседлости и движения. Ну, и связано это, конечно, с притоком иммигрантов и с привнесением этими иммигрантами своих обычаев, своих культурных кодов. В этом смысле город сегодня намного более сложное образование, чем во времена того же Беньямина, который описывал свои детские впечатления от посещения зоопарка в Берлине.

3

Памятник-обелиск «выдающимся мыслителям и деятелям борьбы за освобождение трудящихся» в Александровском саду

Город становится все более стандартизированным и безличным, как вы сказали, индивидуальная память теряется, ее сложно уловить. Нужно ли пытаться это как-то преодолевать?

Я не знаю, нужно ли это как-то преодолевать. Думаю, нам просто надо смотреть на происходящее другими глазами. Это не значит, что вы должны отказываться от своих привычек, но это значит, что сегодня вам нельзя рассчитывать на то, что вы сможете привязать их к какому-то конкретному участку города. Возможно, город требует, чтобы у вас не было привычек, чтобы вы были абсолютным оппортунистом, как говорит Вирно, абсолютно открытым, чтобы вы двигались вместе с толпой. И именно потому что вы не можете закрепиться на каком-то отдельном участке, вы и принадлежите к этому новому населению города. Это знак вашей принадлежности ко многим.

Все настолько сильно меняется, что мы должны быть готовы все время терять

Что в этом постоянном движении, перемещении масс в городе нужно пытаться сохранить, взять с собой?

Все настолько сильно меняется, что мы должны быть готовы все время терять, причем все больше и больше. Не сохранять — это совсем другая установка — и не удивляться тому, что все стремительным образом меняется. Смотрите, на месте гостиницы «Россия» должен появиться некий тематический парк, в котором будет наглядно представлена территория всей нашей страны. То есть, это такое микропространство в пространстве города, которое отсылает уже не к городу, а к еще более обширному пространству, образа которого ни у кого из нас, конечно, нет — никто из нас не представляет себе страну, в которой мы живем. Вообще говоря, это такая тенденция — я имею в виду создание развлекательных парков исторического характера. Город изнутри себя рождает каких-то маленьких гномов, эдакие городки, куда вы входите и где рассматриваете выставленную напоказ историю. Вот какие странные формы принимает историческая память сегодня. В конце концов, городские строения перестают иметь какое бы то ни было значение, кроме чисто функционального. Потому что памятники стираются, уничтожаются, переделываются, воспроизводятся в виде новоделов, то есть сам город превращается в большой тематический парк, а именно парк исторический. Поэтому мы должны смотреть на него другими глазами, радуясь тому, что в нем есть, и не задаваться вопросом, подлинно это или нет. Такой вопрос уже просто неуместен.

Мне кажется, что сейчас много художников, которые занимаются в том числе темой памяти и темой преодоления городского отчуждения.

Вы думаете?

Ну, например, вы часто упоминаете Катерину Шеда…

Да, правда. Но это не тема памяти, это другая проблема. То, что Шеда сделала со спальными районами города Брно, — вы имеете в виду этот проект?

И его в том числе…

Это хороший проект, и я его очень люблю. В нем действительно стояла задача преодоления городского отчуждения. Это характерно для спальных районов многих современных городов, но еще был дополнительный момент, связанный с тем, что это была страна бывшего социалистического лагеря, то есть речь шла об определенном образе типовой социальной застройки — Шеда преодолевала еще и эту казенность. Когда она разослала жителям рубахи с изображением многоэтажных домов, в которых были их квартиры, она поставила обратный адрес их соседей так, чтобы все они смогли перезнакомиться друг с другом. И, в конце концов, все эти люди встретились в галерее месяц спустя, когда она устроила там встречу.

Но я не думаю, что это попытка работать со временем. Это попытка работать с сообществом, с теми людьми, которые действительно живут в одном квартале, ничего не зная друг о друге. Шеда делала и что-то похожее в деревне. То есть она все время провоцирует встречи людей. Ее волнует не столько среда обитания сама по себе — как ее можно означивать, переозначивать, — сколько то, что люди могут при определенных условиях вступить в связь друг с другом, что и происходит, а она как художник оказывается катализатором этого процесса. Она как бы запускает его в действие, а потом ее роль в принципе уже не важна. Она создает фактически среды для жизни, в которых люди начинают друг с другом общаться, заново переопределяя городское пространство, можно сказать, заново его апроприируя, но уже как общее пространство. Необязательно публичное, главное — общее.

7

Shirts against Isolation / проект Катерины Шеды, Чехия, 2007. Художница отправляла рубашки жителям районов города Брно, указывая адрес их соседей вместо своего в строке обратного адреса / Фото: kateřina šedá / Tumblr.com

А если переключиться с художественных на городские, социальные проекты, посвященные памяти в городе… Кажется, таких пока совсем немного?

Здесь, у нас. За границей больше.

Приведите какой-нибудь пример, пожалуйста.

Взять хотя бы социальные эксперименты. Есть такой художник Эрик ван Лисхаут, голландец, у него был проект в Роттердаме, где он создал экспериментальную зону, своего рода коммуну — это была попытка внутри города установить альтернативную систему отношений. Но это больше связано именно с тематикой социальных отношений. Как и проект Шедa, на самом деле…

Я знаю один американский проект, может быть, вы слышали о нем, StoryCorps, это проект, в рамках которого любой желающий может записать свою индивидуальную историю…

Мне кажется, сегодня это довольно архаично. Потому что записал — и что дальше? Вот в чем вопрос. Непонятно, что с этим делать дальше…

Составить общую карту воспоминаний.

Ну да, общая карта воспоминаний. Но какая здесь доминанта? Акцент на том, что это будет общая карта. Не мое или ваше воспоминание, которое само по себе незначимо. Я вижу как раз попытку сделать отправной точкой общее, а не индивидуальное. Как раз эту тему развивает Вирно, а именно что общее сегодня — это то, от чего мы отталкиваемся, и любая индивидуация, иначе говоря, обособление, происходит на почве общего. То есть выделение некоторого «я», безусловно, происходит — индивидуальные воспоминания и так далее, — но оно всегда окружено и охвачено общим, в котором это «я» только и может себя проявить. Есть английское слово commons, его можно переводить и как публичное пространство, публичная сфера, общая собственность. Подобные публичные пространства на деле достаточно мертвые, и если они каким-то образом переопределяются, то только тогда, когда туда выходит множество людей — толпы, массы и так далее. А вот индивидуальные маршруты, боюсь, уже ничего существенно в нем не меняют.

То есть, вам кажется, что в перспективе будет появляться больше проектов, направленных именно на коллективное?

Я не знаю, может быть, наоборот: как раз будет появляться больше проектов, направленных на индивидуальное. Это компенсаторная вещь — возможно, так будет проявляться ностальгия. Индивидуальные проекты можно рассматривать как знак того, что оно оттесняется общим. Вы будете испытывать сильнейшее желание вернуться в то время, когда еще можно было коллекционировать игрушки…

Есть ли возможность найти в будущем какой-то способ измерения, оценки памяти? Что нужно сохранять, а что не нужно?

Идеи, которыми ныне одержимо наше руководство, чудовищно архаичны

Вы имеете в виду единицу памяти? Нет. Что сохранять — сказать невозможно. Дело в том, что это вопрос, имеющий отношение к ценностям. Что считать ценным? Что считать подлежащим сохранению? А это связано, конечно, с приоритетами, которые провозглашаются сегодня… У нас же такая причудливая культурная политика. Вот, сейчас царизм играет в ней большую роль. Это идея непрерывности истории. Сейчас пытаются выстроить исторически непрерывную линию развития нашего государства. Какой здесь критерий, какие ценности? Оказывается, ценность — это пространство, причем не публичное, городское, а пространство как территория. Идеи, которыми ныне одержимо наше руководство, чудовищно архаичны: можно, дескать, нарастить величие за счет большой территории, за счет территориальных приращений. Это невероятно архаично, потому что сегодня величие измеряется совсем другими категориями — мы живем в другом мире, и вообще всё другое: система отношений между государствами и прочее. Сам суверенитет находится в весьма подвешенном состоянии и проблематичен не просто как понятие политической философии, но как политическая практика, сложившаяся еще в Новое время.

Машины на Красной площади. «Я шагаю по Москве», фильм Георгия Данелия, 1963

Машины на Красной площади. «Я шагаю по Москве», фильм Георгия Данелия, 1963

Различные способы сохранения памяти и их изменение — это определенный эксперимент над человеком. Какие могут быть последствия?

Плохие. Вы знаете, это ровно тот эксперимент, который сейчас проводят над всеми нами в связи с новыми школьными учебниками по истории. У нового поколения будет складываться очень эклектичная картина мира. Прежде всего, мы наблюдаем попытку насадить в сознании молодых людей, которые еще плохо ориентируются, определенную — патриархальную — систему ценностей. Одновременно их настраивают воспринимать враждебно внешний мир. Я не знаю, какой человек получится «на выходе», если он смотрит телевизор, где буквально преподают уроки ненависти. Вот такой, наверное, и получится: православный, одурманенный ненавистью к окружающему миру, совершенно беспамятный — что-то слышал про царей, но вряд ли сможет выстроить это в некоторую связную схему передачи власти. Боюсь, что, если смоделировать человека, который должен в полной мере выражать эти ценности, он будет киборгом каким-то! Человеком, у которого в сознании пестрая мозаика, потому что примирить все это, построив некую систему, невозможно. Ведь одновременно с этим соседствуют опыты современного мира — компьютерные игры, современный кинематограф, интернет и так далее. То есть, с этими патриархальными ценностями нужно еще соединить способы существования всех современных информационных технологий. Что же получается в итоге? Очень странный гибрид. У такого человека будет весьма специфическое представление о своей истории, и вот что он захочет сохранить, а что отринуть — комментировать я не берусь.

Это про Россию, а если говорить более глобально?

Что захотят сохранить другие? Впечатления об истории становятся все более и более размытыми. История дается нам сегодня как вторичный опыт, набор некоторых образов. Набор исторических фильмов. Отношения со временем изменились настолько, что они никогда не будут прежними, о чем пишет Джеймисон в работе «Постмодернизм, или Логика культуры позднего капитализма». Он объединяет исторические фильмы в единый жанр, называя его nostalgia movies, у нас это переводят словом ретро. И вот отношение ко всей истории — это ретро. Все недостоверно, до крайности недостоверно. Но это единственный способ включения в историю — через заведомо ложные знаки кино, и не только. Через образы города, которые вы уже ни с чем не можете соотнести, разве что с самим кинематографом. И вот все эти недостоверные образы цепляют друг друга, множат друг друга, и это и есть наш единственно достоверный образ истории.